Григорий Мальков (eo2010) wrote,
Григорий Мальков
eo2010

Лисёнок

              Каждое утро июня моих первых каникул я проводил под окнами Маши. Её папа принес с охоты лисёнка и по утрам они выпускали его погулять на застекленную лоджию, а мы забирались на решетку лоджии стараясь рассмотреть его поближе. Видно было плохо, лисёнок был скорее похож на бурую собачку, чем на рыжую лису из мультиков. Лисёнок быстро рос и иногда вспрыгивал на подоконник лоджии и тогда мы все с решеток спрыгивали, потому что ворчливые бабули у подъезда запугали нас бешенством, которым мы могли бы заразиться от лисёнка. Но нас не столько пугало бешенство, сколько то, что тот, кто последний спрыгнул с решетки, тут же объявлялся «бешеным» и от него нужно было побыстрее тикать, «бешенство» передавалось касанием руки, т.е. начинались обычные догонялки. Лисёнок в это время стоял на подоконнике и тявкал и его еле слышно было через стекло, а когда ребята пробегали мимо лоджии пугался и спрыгивал вниз. Потом появлялась Маша и лисёнок убегал вместе с ней в комнату. Несколько дней подряд лисёнка не было видно и мы уже перестали строить догадки – что же случилось? И вот Маша с папой вышли на улицу, у Машиного папы в руках была коробка из под обуви и складная саперная лопатка. «Лисёнок умер, от бешенства» зашептали мальчишки. Через квартал и дорогу от нашего дома были озёра и между ними было устроено собачье кладбище. «Пойдем, пойдем», - кричал я друзьям, когда Маша с папой уже завернули за угол дома. «ты что дурак, там же бешенство, заразишься, отвечали они. Я махнул на них рукой и побежал следом. Когда я прибежал к озёрам, Машин папа уже разложил лопатку и выкапывал в песке могилу. Маша стояла рядом и плакала. Она была такой красивой в этот момент, что я на миг позабыл зачем они пришли сюда, стоял и смотрел на нее. «Что стоишь, давай помоги что-ли?»,- голос Машиного папы словно разбудил меня, он положил коробку на дно ямы и протянул мне саперную лопатку.

              Когда мы вернулись во двор, меня встретил дружный вопль «бешеный» и все бросились врассыпную. Маша взяла меня за руку и когда мы дошли до подъезда, она повернулась ко мне и сказала «Будешь моим лисёнком?». Слёзы ее уже высохли, она смотрела на меня голубыми глазами, не мигая, ждала ответа. Я кивнул и она сказала: «Завтра». И когда я бросился догонять мальчишек, они бежали от меня с воплями быстрее, чем когда-либо.

              Так я попал в число редких избранных, тех, кто бывал у Маши дома. Её папа часто бывал за границей и у Маши было множество интересных игрушек. О её комнате в школе ходили легенды, все старались с ней подружиться и напроситься в гости поиграть. У меня шансов было еще меньше, потому что я учился в параллельном классе. И вот я стою перед дверью Машиной квартиры и нажимаю звонок. «А, ну проходи, Бешеный», - Машин отец закрывает за мной дверь, я снимаю обувь и иду через зал, озираясь как в музее. Прохожу мимо огромных часов, маятник качается и часы громко тикают. Чудно. Но самое интересное в Машиной комнате – игрушки. На полках, в коробках, под кроватью и на столе. Везде. Красивые и яркие, некоторые даже еще не распакованы, а упаковки настолько красивые, что ими кажется можно тоже играть. Но Маша со мной в эти игрушки не играла. «Ты мой лисёнок», - повторила она и мы с тех пор каждый день играли в лисёнка и его хозяйку. Я прыгал с кровати на кресло и на пол, она измеряла мне температуру и кормила меня лечебным печеньем. Каждый день я был её лисенком и выходя на улицу мне приходилось придумывать для ребят во дворе небылицы про игрушки, которыми мы сегодня играли. И уже никто не разбегался от меня с криками «Бешеный». Про настоящего лисёнка все уже позабыли, а ненастоящий лисёнок рассказывал про очередную расчудесную игрушку, а особенно всем нравилось слушать про игрушечный поезд. Я даже не знал, есть ли он у Маши на самом деле и с каждым разом мои рассказы про поезд становились всё фантастичнее и красочнее. Поначалу этот поезд просто ездил по кругу, потом у него появились на пути мосты и тоннели, из трубы шел настоящий дым, а в вагонах видны были фигурки пассажиров, которые даже двигались. Лето и каникулы близились к концу, а настоящего игрушечного поезда я так пока и не увидел. И вот лисёнок устал играть и укрыт пледом и должен закрыть глазки. «Спи», говорит Маша, а я смотрю на нее и тихо-тихо спрашиваю:

- А есть у тебя игрушечный поезд?

- А разве лисёнку нужен поезд?

- А есть? Может лисёнку тоже хочется посмотреть на поезд?

- Тебе больше не нравится быть моим лисёнком?

- Нет-нет, очень нравится, но и поезд тоже очень нравится, а он есть?

Маша достала из под кровати коробку и мы стали вместе собирать железную дорогу. Поезд ехал по кругу, мы сидели рядом и мне хотелось смотреть на это бесконечно. «Потом всё равно спать», сказала Маша и накинула плед мне на плечи. Поезд кружился, в глазах у меня кружилось, к горлу подкатил судорожный комок и меня вырвало. Три дня я валялся дома с температурой и к моему большому сожалению к 1 сентября врач меня выписала. Но сразу после школы прямо с рюкзаком я уже стоял у Машиной двери. Дверь открылась, на Машин отец преградил мне дорогу:

- Э, брат, каникулы то кончились. Давай дуй домой, уроки делать

Это потому, что меня вырвало, подумал я и развернулся.

- Как здоровье то? Ничего? Ну давай, не кашляй.

              Еще до осенних каникул Машин папа уехал работать то ли в Румынию, то ли в Болгарию, а следом за ним уехали и Маша с мамой. И я думал, что уже никогда не увижу ни Машу ни волшебный поезд.    

              Дома я лежал в кровати и никак не мог уснуть. Все мысли мои были о поезде. Когда открылась дверь и в комнату заглянула мама, я спросил её:
- Мам, а если бы папа не ушёл, он купил бы мне игрушечный поезд? Железную дорогу?

- Пойдём-ка со мной, - сказала мама и на руках унесла в свою комнату. Пока я засыпал, она гладила мои волосы и я сказал ей:

- Не нужна мне железная дорога мам и папа не нужен. Мы же вместе? Навсегда? Мне только ты нужна, а когда я вырасту, то заработаю столько денег, чтобы можно было купить настоящий поезд с настоящими рельсами и мы поедем с тобой на нём куда угодно. Правда ведь, мам? Нам никто не нужен больше?

- Правда, нам двоим никто больше не нужен, милый, спи.

В 10-м классе наш класс объединили с другим. Было очень необычно, старые дружеские связи стали распадаться, многие не остались учиться в старших классах, а ушли в техникумы и училища. А однажды в классе появилась новенькая, ее усадили за парту позади меня. Мне было любопытно получше ее рассмотреть, но учительница была строгая, оборачиваться на уроке было очень рисково, а пока шел урок я уже и забыл про новенькую и побежал на перемену. Урок был спаренный и отдохнуть от суровой училки было просто необходимо. А после перемены я обнаружил в своей тетради смешной рисунок. На листке бумаги был нарисован треугольниками лисёнок. Он конечно был скорее похож на пластилиновую ворону из мультфильма, но надпись под рисунком «Мой лисёнок» не оставляла сомнений. Пока учительница писала на доске я обернулся и сразу вспомнил эти глаза, точно такие, когда она держала меня за руку перед своим подъездом. Я снова посмотрел на треугольники, а линии рисунка вдруг стали распрямляться в рельсы, меня качнуло вперед к рисунку. Я ехал на поезде, в вагонах были пластмассовые пассажиры, они были очень красивые и когда проходили мимо, касались меня пластмассовыми руками. Эти касания были очень приятными, а поезд двигался, гудел и качался. Мы проезжали мосты и тоннели и когда поезд заехал в пустую коробку из под обуви, стало темно. Будто выключили свет.

После этого дня мой свет выключался еще много раз. И когда я просыпался, я всегда видел перед собой маму. Вот мама у кровати в больнице, вот мама у кресла дома. Она улыбалась, всегда улыбалась и от этой улыбки всё больше морщин было у нее на лбу, у глаз, по всему лицу. И вот сейчас она улыбается и говорит: «Мы с тобой вдвоём, навсегда и никто больше не нужен». А я повторяю «Никто больше не нужен». Потом её зовут врачи, а я лежу с иголкой в вене и меня окликают справа:

- Эй чувак, это первая химия? Ну как, штырит?

- Ноги холодные и нос.

- Нос? Шикарно, всем бы так, у меня вот голову будто шар раздуло. О, чувак, ты везучий, ты самое главное дексу не давай себе делать, это хуже герыча.

- Что такое герыч?

- Ну героин, наркотик, я правда герыч не пробовал, но дексу не делай, как бы тебе херово не было. Подсядешь на дексу, точно откинешься.

              С тех пор в школе мне перестали ставить двойки и тройки. Я и до болезни хорошо учился, но сейчас стал сильно отставать и незаслуженные оценки меня сильно обижали. Какая может быть четверка, если я ни черта не понимаю? Какая может быть пятерка, если задание за меня писал сосед по парте? Расписание процедур старались теперь ориентировать на выходные и каникулы, чтобы я успевал в школе. Одноклассники на занятиях старались помогать. Даже занимали очередь, чтобы в очередной урок сесть со мной на одну парту «Давай, друг. Не кисни». Это не всегда так было, иногда после химии я уже не еле-еле поднимался по лестницам. Меня в такие дни стали называть «небесным тихоходом» за худобу и привычку останавливаться каждые три ступени. Но вот иногда я был не так слаб, но меня окутывали волна за волной апатия и жалость к самому себе. В такие дни я обычно к концу дня оставался один за партой, а в голове крутилась мысль «Ну хоть кто-нибудь скажите мне – Не кисни, друг, давай, всё будет хорошо». « года по кругу – темнота, мамина улыбка, три ступеньки, четверки и пятерки, один за партой, «не кисни, друг», мама в ванной включила душ и плачет, день рождения, на котором все друзья побрились налысо и снова темнота. Темнота, я открываю глаза и слышу врача, который говорит маме – «До выпускного не доживёт». Доживу, доживу. Я дожил, даже танцевал с одной девочкой половину медленного танца, ну а после конечно отправился домой. По пути зашел в туалет, чтобы носовым платком стереть помаду на щёках. «Благотворительные поцелуи», так я их назвал. Мама увидит, опять запрется в ванной и будет плакать, думает будто я не слышу. Уже на крыльце кафе встречаю Машу. «Лисёнок, ты уже уходишь? Ого да ты весь в помаде!» Растирает мои щёки ладонями и вдруг целует меня в губы. Её губы без помады и такие сладкие. «Мой лисёнок» и снова сладкие губы. «Ну пока» и она уходит в кафе, а я уже за углом я под гудок паровоза падаю в коробку из под обуви.

Я дожил до выпускного, но пока лежал в больнице, пропустил срок подачи документов в универ. Значит мне нужно дожить до следующего года, с такими мыслями я зашел домой и увидел на кухне отца.

- Что он здесь делает?

- Он хочет помочь в приемной комиссии, там есть знакомые, может быть получится подать документы в этом году, чтобы не терять время, чтобы успеть пока…

- Пока я не умер?

- … пока не начались вступительные.

              Едем в машине, а я злюсь на маму, а как же «нам никто больше не нужен»? Молчу и он молчит, в мою сторону посмотреть боится, хоть бы сказал чего-нибудь. Думаю – «ну скажи, всё будет хорошо сын, мы справимся, мы вместе, я помогу, ну скажи, скажи!» «Скажи, скажи», - думаю. А он молчит, будто даже отодвигается подальше и когда подъезжаем к универу, говорит – «Подожди в машине, я скоро». И я сижу в машине один, как тогда один за партой»

- Ну что сынок, в этом году никак не получится. Ну, зато подготовиться получше сможешь и здоровьем займешься. Я… Я знаешь. Прости меня, пожалуйста, за то, что ушёл, что не был рядом, когда ты рос и когда… Я сейчас, если хочешь, помогу тебе во всём.

- Пап, не волнуйся, я не злюсь, всё хорошо. Ты же знаешь, это не самое главное.

«Это не самое главное», - фраза, которую я использую, чтобы прекратить неприятные или глупые разговоры. Даже не приходится уточнять, что же всё-таки самое главное такое есть. А у меня как будто уже и нет ничего. Я смотрю на этот мир будто через мутное стекло лоджии, а все вокруг то с интересом приближались ко мне, то старались отойти подальше. Каждый день этого года дышать становилось всё труднее и труднее, каждую ночь я один отправлялся спать в свою картонную коробку из под обуви.

Этот год прошел, я дожил до следующих вступительных экзаменов и сегодня я нашел свою фамилию в списках зачисления. Теперь сижу в парке возле универа и пытаюсь тихонько-тихонько отдышаться. Я смотрю на деревья и прохожих через стекло лоджии и уже слышу шум песка по моей коробке из под обуви. Я даже не чувствую воздух на своих губах, а потом чувствую на них знакомый сладкий вкус. Маша садится рядом на скамейку и в первый раз называет меня по имени, а потом говорит: «Знаешь, ладно, ты теперь больше не мой лисёнок». Я делаю вдох и вместе с моим выдохом ветер зашумел в листве деревьев. Маша встает со скамейки и уходит в одну сторону, а я быстрым шагом ухожу в другую.

Tags: рассказы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments